Собака Страшная

Стая испуганно отпрянула, но лохматый кобель вздыбил шерсть на загривке и зарычал, оскалив клыки. «Ах ты, кобелина беспутный»,  — негромко пробормотал человек, холодно прищурив глаза, и вдруг молние­носно схватил Лохматого за воинственно задранный кверху хвост, развернул его и наподдал ботинком. Альма, ободренная такой поддержкой, тиснула насильника за переднюю лапу. Несостоявшийся Казанова, взвыв от боли и испуга, отпрыгнул в сторону. Стая, однако же, уходить не собиралась, надеясь, как видно, на численное превосходство. Альма, сморщив нос, приподняла верхнюю губу, обнажив острые белые клыки, вздыбила шерсть на загривке и негромко, но внушительно зарычала, прислонившись к ноге неожиданного заступника, всем своим видом выказывая готовность защищаться. Человек, не сводя глаз со стаи, медленно наклонился, приподнял правую штанину, вытащил из ножен, пристегнутых к ноге, нож с черным лезвием, крутанул его между пальцами и в упор посмотрел на Лохматого. Тот обеспокоенно закрутил башкой и, не выдержав человеческого взгляда, отвернулся. Внезапно у обочины с визгом остановилась машина. Из нее выскочил Валентин, подхватил с земли булыжник и бросил на стаю. Камень угодил Лохматому в плечо. Пес, завизжав, бросился прочь, едва не угодив под машину. Остальные, увидев еще одного противника, кинулись наутек. Валентин присел на корточки и погладил Альму. «Прости, Аленушка!»  — сказал он ей, и Альма лизнула его в лицо. Из машины высунулась Хозяйка: «Ты едешь или нет?»  — раздраженно крикнула она. «Только с Альмой»,  — ответил Валентин. «Ну и черт с тобой, придурок! Оставайся со своей шавкой!»  — крикнула Хозяйка, пересела на водительское место и уехала. Валентин растерянно посмотрел вслед уехавшей машине и повернулся к человеку. «Меня Валентином зовут»,  — сказал он, протягивая руку. «Сэр»,  — ответил человек и, видя недоуменный взгляд, тут же поправился: «Точнее, Сергей». Они пожали друг другу руки и помолчали. «Афган?»  — спросил Валентин, глядя, как Сэр играет ножом. «Чехословакия, шестьдесят восьмой»,  — коротко ответил Сэр, пряча нож в ножны. «Тоже не слабо. Меня под Кандагаром чуток контузило»,  — сказал Валентин. «А в меня «волосатик» маленько промахнулся под Пршыбрамом»,  — Сэр ткнул пальцем в чуть заметный шрам возле левого глаза. «Повезло!»  — посочувствовал Валентин. «Да уж»,  — криво усмехнулся Сэр и спросил, показывая глазами на Альму: «Твоя собачка?» «Нет  — ее»,  — ответил Валентин, имея в виду уехавшую Хозяйку. «А что это она так?»  — спросил Сэр. «Стервоза!»  — коротко ответил Валентин и добавил: «Похоже, у нее входит в привычку бросать своих». Помолчали. «Что делать думаешь?»  — спросил Сэр. «Не знаю, если честно. Куда мне теперь с собакой? Сам без крыши»,  — ответил Валентин. «Да, дела…  — сказал Сэр, задумчиво глядя на Альму. — Родословная есть?»  — спросил он. «Еще какая! Слушай, Серега, выручи  — возьми ее! Я гляжу, ты в собаках разбираешься. А собака умнющая! Все понимает, как человек, только сказать не может! Ученая!  — с надеждой в голосе заговорил Валентин.  — Жалко, если пропадет!» Сэр внимательно по­смотрел на Альму, они встретились глазами. «Договорились»,  — сказал Сэр. «Спасибо тебе, брат! А родословную я тебе вышлю, как только домой доберусь. Может, коньячку на дорожку за знакомство?»  — спросил обрадованный Валентин и достал из внутреннего кармана фляжку. Они выпили, постояли немного, и Валентин, записав адрес и телефон Сэра, попрощался, погладил Альму и пошел на остановку. Альма, не зная, как ей поступить, растерянно переводила взгляд с одного на другого. Ей очень хотелось остаться возле Сэра, от него исходила спокойная уверенность и чувствовалась какая-то внутренняя сила. В то же время Валентин был ее Хозяином, и она рефлекторно сделала движение в его сторону. Но Сэр, внимательно следивший за ней, резко и строго подал команду: «Ко мне!». Альма вздрогнула от неожиданности: это была самая любимая для нее команда  — и вдруг всем своим собачьим умом поняла: это и есть настоящий ее Хозяин! Безо всяких колебаний она бросилась к Сэру, обошла его с правой стороны и села у его левой ноги, радостно глядя на обретенного наконец-то Хозяина, всем видом своим показывая, что готова выполнить следующую команду. «Ах ты, собака страшная! Да ты у нас и вправду дрессированная!»  — удивился Сэр. Альма, не отрываясь, смотрела на его сумку. Оттуда шел умопомрачительный запах, и у Альмы потекли слюнки. Сэр перехватил ее взгляд и, понимающе хмыкнув, достал из сумки два бутерброда с колбасой. «Голоднющая ты у меня, как собака!»  — пробормотал он и, секунду подумав, отдал ей оба куска. Альма проглотила бутерброды почти не жуя и, мотнув хвостом в знак признательности, преданно глядела на Хозяина. «Как же мне с тобой быть-то теперь?  — спросил он больше себя, чем ее.  — Я на работу иду вообще-то». И, немного подумав, решил: «Пойдешь со мной, а там видно будет» и дал команду «Рядом!» Альма, выполняя команду, как приклеенная шла возле его левой ноги, время от времени взглядывая на него. Она была счастлива! С того самого момента, как умер ее бывший Хозяин, она не испытывала такого чувства счастья и душевного умиротворения. Настоящее было прекрасным, а о будущем она не думала! Главное, что рядом был Хозяин!

С работы они возвращались поздно ночью и снова пешком. У Сэра был большой опыт в общении с собаками (помимо своей основной работы он много лет занимался в клубе служебного собаководства), и потому он дал Альме время сделать перед сном все свои собачьи дела, скомандовав ей: «Гуляй!», и Альма бегала вокруг, ни на минуту, однако не выпуская драгоценного Хозяина из виду! Наконец, подойдя к одному из домов, Хозяин и Альма зашли в подъезд и подошли к двери квартиры. Хозяин открыл дверь: «Ну, заходи, Альма, не стесняйся!» Она зашла и села у порога. Из комнаты вышла заспанная женщина в ночной рубашке. «Это ты, Сережа?»  — начала она и тут увидела собаку. «А это кто?»  — удивленно спросила женщина. «А это Альма, и она сирота, но только не казанская, а судя по номерку на ошейнике, уфимская,  — подмигнув Альме, сказал Сэр.  — Я потом тебе расскажу». Женщина безо всякой боязни подошла к Альме и, присев на корточки, внимательно ее осмотрела.

«Лишая не видно, но худющая, как узник Бухенвальда, лапы все сбиты в кровь, и, видимо, некоторое время ей пришлось голодать. Похоже на то, что несколько месяцев ее почти не кормили, а если и кормили, то нерегулярно». «Я ей свой ужин отдал, так она сглотнула его как удав»,  — засмеялся Сэр. Секунду подумав, женщина сказала: «Вот что, ребята. Серега, мыть руки и за стол, а ты, страдалица, иди-ка за мной на кухню. Где у нас кормушка, которая от Лады осталась?» Альма поняла, что это новая Хозяйка и надо ее слушаться, но продолжала все так же сидеть у порога. Хозяин и Хозяйка недоуменно переглянулись. «Чего сидим, кого ждем?»  — спросила Хозяйка. Альма подняла лапу. Хозяйка удивленно поглядела на нее и улыбнулась: «Ты, спаситель бездомных, понял, что она нам хочет сказать? Похоже, она и вправду ученая!» Она принесла из ванной тряпку и вытерла Альме лапы, Альма тут же пошла с ней на кухню. «Порядок! Нашли общий язык»,  — удовлетворенно подумал Сэр.

Такого вкусного супа Альма давно не ела! Она тщательно вылизала кормушку, подобрала с пола крошки и, подойдя к Хозяйке, благодарно лизнула ей руку. Та засмеялась: «Ладно, не подлизывайся! Лапами твоими мы с тобой завтра займемся, а сейчас спать!» Хозяин вытащил из кладовки матрасик и положил его в угол прихожей. «Место!»  — приказал он, показав на матрас, и Альма послушно легла на него. От матрасика шел едва уловимый запах, и Альма поняла, что до нее здесь жила другая собака. Хозяин выключил свет, и они с Хозяйкой ушли в спальню, а Альма блаженно растянулась на матрасе. Впервые за эти страшные три дня она была счастлива! Ночью ей снилось, как она бежит за машиной и никак не может ее догнать, и она дергала лапами во сне и жалобно поскуливала. Сэр, услышав поскуливание, вышел из спальни и, присев возле собаки, погладил по голове, и она успокоилась и уснула.

Проснувшись рано утром, Альма встала и решила осмотреть свое новое жилище. Мягко и бесшумно ступая, она пошла по коридору, обнюхивая стены и мебель. Временами на нее накатывали очень слабые, еле уловимые волны запаха другой собаки. Возле спальни Хозяев она остановилась, прислушалась и поняла, что Хозяин еще спит. Альма двинулась дальше, и тут из другой комнаты вышла заспанная девочка лет тринадцати и направилась в ванную. От неожиданности обе оторопели. Девчонка изумленно посмотрела на Альму и тихонько сказала: «Вот это да!» Некоторое время обе стояли, оглядывая друг друга, потом девочка сказала: «Привет! Ты кто?». Альма вежливо мотнула хвостом. Увидев этот жест дружелюбия, девочка смело подошла к собаке и, присев на корточки, погладила ее. Альма в свою очередь лизнула ее в лицо, и девчонка восторженно хохотнула и крикнула в сторону детской: «Вовян, смотри, кто у нас есть!» Из детской, протирая глаза, вышел мальчишка лет пяти: «Че ты орешь?»  — начал было он, но тут увидел Альму: «Ни фига себе, какая собачка! Это наша?» «Может, и наша»,  — неуверенно сказала девочка. «Раз у нас живет, значит, наша!»  — без тени сомнения ответствовал Вовян и по-хозяйски обнял Альму за шею: «Пойдем в нашу комнату, собака! А как тебя зовут?» В этот момент из спальни вышел Хозяин: «А зовут ее Альма»,  — сказал он,  — и я вижу, что вы уже познакомились». Из спальни вышла Хозяйка: «Доброе утро, семейка собачников! Ну, как спалось на новом месте?»  — спросила она у Альмы и, потрепав ее по шее, направилась в ванную. «Пап, она гулять хочет. А можно я с ней погуляю?»  — спросил Вовян. «Видишь ли, сынок, она не выполняет команды неумытых дрессировщиков»,  — серьезно ответствовал Сэр, взял в кладовке поводок, оставшийся от прежней собаки, и направился к двери, скомандовав Альме: «Гулять». Альма бросилась за ним. Вовян задумчиво поглядел им вслед. Во взгляде его прослеживалась явно крамольная мысль, которая сформировалась затем в крамольную же фразу: «А сам-то тоже не умывался, а она с ним пошла!» Сестра захохотала и щелкнула его по носу: «Дурачок, забыл правило номер один: Папа всегда прав. Правило номер два: если Папа не прав  — смотри правило номер один». Вовян постоял, переваривая информацию, но так ничего не поняв, уныло побрел в ванную.

Вернувшись с прогулки, Альма опять села у порога. Хозяин, понимая в чем дело, позвал Вовяна. «Пап, чего это она кушать не идет?»  — спросил тот удивленно. «Ждет, когда ей лапы вытрут»,  — ответил отец. Вовян недоверчиво ухмыльнулся. Отец принес из ванной тряпку, вытер Альме лапы, и она тут же ушла на кухню. Отец пошел следом. Вовян некоторое время ошарашенно смотрел им вслед, потом взял тряпку и стал вытирать свои тапочки. Положительное влияние было налицо! Так Альма стала членом этой славной семьи, не зная еще, какие испытания готовит ей судьба!

Колбаса был патологическим садистом и «отморозком», каких мало. На зоне его не любили и боялись из-за жестокого нрава и мстительного, злобного характера. Он мог месяцами вынашивать план мести и при удобном случае обязательно приводил его в исполнение, причем делал это так хитро и изобретательно, что никто ни разу не смог доказать его причастность. А «погоняло» свое получил он из-за страстной, какой-то даже гипертрофированной любви к колбасным изделиям. Он мог постоянно жрать колбасу, причем делал это весьма оригинально: отрезал маленькие кусочки и тщательно их пережевывал, методично двигая тяжелой нижней челюстью, словно корова, жующая жвачку. Взгляд у него при этом становился мутным и бессмысленным, как у обдолбанного наркомана. Вся зона знала, что в такие минуты к нему лучше не соваться, тем более что «чалился» он за умышленное убийство с особой жестокостью, как было сказано в приговоре, и сидеть ему оставалось еще лет десять. Но пришедший с последним этапом веселый молодой щипач и борсеточник Коля Пальчик этих тонкостей Колбасиной натуры не знал и, как-то увидев его за любимым занятием, неудачно для себя пошутил, что, мол, обжора роет себе могилу своими собственными зубами. Вокруг было полно народу, и Колбаса сделал вид, что не расслышал. Но месяца через два после этого Коля Пальчик менял треснутый диск на циркулярке, и, когда затянул гайку, станок неожиданно включился. Он не успел отдернуть руку, и четыре Колиных пальца, которыми Коля Пальчик так грациозно тырил кошельки из карманов зазевавшихся трамвайных лохов, аккуратно упали в опилки, окропив их каплями Колиной крови. Расследование не дало никаких результатов. Никто ничего не видел, так как зэки, работавшие на циркулярке вместе с Колей, пользуясь неожиданной передышкой, ушли курить, и Коля Пальчик был у станка один. К тому же он признался, что не выключил рубильник. Налицо было явное нарушение техники безопасности, и дело было благополучно закрыто. Колбаса же при каждом удобном случае, встречаясь с Колей, издевательски цедил сквозь гнилые зубы  — «Был Коля Пальчик, а стал Коля Беспальчик. Теперь даже в носу поковыряться нечем!» И ржал, как лошадь. Некоторое время спустя к Колбасе подошел зэк по кличке Дохлый, пришедший на зону одним этапом с Колей Пальчиком, и протянул ему шарик от шарикоподшипника: «Держи, братан, да не теряй! У циркулярки подобрал. Ну ты и мастер, однако. Это ж надо с такого расстояния прямиком в кнопку!» Дело в том, что Колбаса с детства очень метко кидал камни в цель. Никто из мальчишек во дворе не мог с ним в этом сравниться. Он мог с большого расстояния оглушить камнем пробегавшую мимо кошку, а потом в каком-нибудь укромном месте выпотрошить ее, еще живую, получая от этого наслаждение. Колбаса ничего не сказал тогда Дохлому, но когда того решили «опустить» (на зоне узнали, что он сел за изнасилование малолетки), Колбаса неожиданно для всех встал на его защиту и пообещал оторвать мошонку любому «быку», который дотронется до дохлиной задницы. «Смотрящему» сидеть оставалось меньше года, и лишние разборки ему были не нужны. Он тоже знал, что Колбаса «отморозок» и свое обещание выполнит, и приказал до поры до времени оставить Дохлого в покое. Так у Дохлого появилась «крыша», а у Колбасы  — верный «шнырь». Дохлый и в самом деле был доходягой  — у него был «тубик», то есть туберкулез, и жить ему оставалось не очень много, и он об этом знал, а потому было ему все по фигу. И, когда Колбаса предложил уйти с ним в побег, он согласился без малейших колебаний. Терять ему было уже нечего, а так, глядишь, на воле покуролесить удастся напоследок перед тем, как загнется!

Долгими зимними ночами Колбаса обдумывал план побега. Надо сказать, что внешним видом своим Колбаса идеально подходил под классическое описание типа преступника, которое составил когда-то знаменитый итальянец Чезаре Ломброзо. Выдвинутая вперед тяжелая нижняя челюсть, низкий скошенный лоб, из-под которого смотрели холодные, ничего не выражающие маленькие глазки  — весь этот набор достоинств характеризовал обладателя его как жестокого тупоголового убийцу. Однако первое впечатление было обманчивым. Под низким колбасиным лбом скрывался хитрый, изворотливый, коварный и жестокий ум! Однажды Колбаса удивил всю зону своим остроумием. Как-то раз Дохлый, стоя у шконки, на которой сидел Колбаса, спросил у него: «Слышь, братан, тут один «ботаник» трендел про теорию относительности. Я ни хрена не понял, че это в натуре?» Колбаса, чуть подумав, спросил: «Вот ты что сейчас делаешь»? Дохлый ответил: «Стою перед тобой в натуре, а че?» Колбаса усмехнулся: «Это тебе кажется, что стоишь, а на самом деле ты сидишь, и сидеть тебе еще лет семь. Понял?» Этот ответ ходил потом по зоне как анекдот.

План побега был продуман им до самой последней мелочи. В основе своей план был прост и заключался в следующем. Во время обеденного перерыва в промзону приходил тепловоз с полувагонами и становился под бункер с опилками для погрузки. Беглецам нужно было залезть в полувагоны и притаиться у стенки, закрывшись заранее припасенными для этого широкими досками. Риск, что их могут обнаружить, был велик, и на этот момент надо было чем-то отвлечь внимание «вертухаев», и то, что придумал Колбаса, было просто гениальным по своей изобретательности! У расконвоированного водилы за пачку чая выпросил он маленькую пластиковую бутылочку бензина и спрятал ее на лесопилке за контейнер с отходами. Бежать решили ночью, когда бригада выходила работать в ночную смену. Во время перерыва Колбаса, открыв крышку магнитного пускателя, оголил два отходящих провода возле клемм и перемкнул их тонкой проволочкой. Пластиковую бутылочку с бензином вставил между двумя проводами, тонкой иголкой проткнул в ней маленькую дырочку, предусмотрительно «загрубил» защиту, чтобы проволочка успела нагреться докрасна, и закрыл крышку пускателя. В это время тепловоз с вагонами встал под бункер. Колбаса и Дохлый незаметно забрались в вагон, прикрылись досками, и их засыпало опилками. Тепловоз подтащил вагоны к проходной, и солдаты стали проверять груз длинными металлическими штырями  — щупами (вот когда пригодились широкие доски), с силой вонзая их в опилки. Тем временем включили станок после перерыва, и пускатель взорвался! Горящий бензин разлился по опилкам, и через мгновение все вокруг станка было охвачено пламенем. Началась суматоха! Все кинулись к лесопилке. Состав с отходами тем временем удалялся от зоны все дальше и дальше, весело погромыхивая на стыках. Часа через три, когда состав остановился у светофора, беглецы спрыгнули и скрылись в густом кустарнике на берегу небольшой речушки. Утром они решили раздобыть цивильную одежду и лодку и спуститься вниз по реке, как можно дальше, в другую область. Хитрый Колбаса надеялся, что пожар в промзоне на некоторое время затормозит их поиски, и, пока будут искать на месте пожара, пока поймут, что в зоне их нет и сообщат «гончим» в отдел по розыску сбежавших преступников, пока те начнут оперативно-розыскные мероприятия, у него с Дохлым будет некоторая фора во времени. Они успеют добраться до маленькой станции и запрыгнуть на товарняк, идущий в обратном направлении. Вот таким заячьим скоком Колбаса надеялся замести следы, не без основания полагая, что «гончие» не будут искать их у себя под боком. Местность, куда он хотел добраться, была ему хорошо знакома. В деревушке недалеко от железной дороги жила его престарелая троюродная тетка, у которой, кроме него, никого из родни не осталось. Колбаса, будучи на свободе, иногда навещал ее, привозил продукты и вино, и одинокая старушка всегда ждала его «как из печки пирога». Несколько лет назад, перед очередной отсидкой, он устроил на чердаке дома тайник, сделал заначку на черный день и с тех пор регулярно ее пополнял. В тайнике, помимо солидной пачки «баксов», лежал «тэтэшник» с двумя запасными обоймами и новый паспорт. Про это колбасиное логово не знала ни одна живая душа. Дохлому он тоже не собирался выдавать эту свою «лежку», решив избавиться от него при первом удобном случае.

(к этой части 2 оставшихся эпиграфа)

(Ретроспекция 2. Сон)

Проснувшись в восьмом часу утра, Сэр вскинулся было в постели, но, вспомнив, что сегодня воскресенье и что он с понедельника в отпуске, снова с облегчением расслабился. Некоторое время он лежал, постепенно приходя в себя, и вспоминал сон, приснившийся ему под утро. Во сне он снова перенесся на двадцать пять лет назад в Чехословакию шестьдесят восьмого. Он снова ехал по горной дороге в колонне и в то же время почему-то видел все как бы сверху. Он увидел, как из-за поворота навстречу колонне вдруг выкатилась детская коляска, и головной танк, избегая столкновения, резко крутанулся вправо, на один страшный миг завис на краю обрыва, медленно покачиваясь, и механик-водитель успел включить заднюю передачу, и траки панически заскрежетали по камню, пытаясь удержать многотонную махину, но тут из-под гусениц посыпались обломки камней, и «пятьдесятчетверка» полетела в пропасть, будто в замедленном кино, переворачиваясь и заваливаясь набок. Сэр видел, как тяжелая машина ударилась о скалу, и из трансмиссии повалил черный дым, вырвались красно-желтые языки пламени, потом раздался взрыв, это рванул боекомплект, и башня, кувыркаясь, отлетела в сторону. «Пятьдесятчетверка» догорала внизу, а наверху, на горной дороге из-за поворота появилась толпа людей, возбужденно выкрикивающих: «Русские  — оккупанты! Иван, уезжай домой, тебя Наташа ждет!» В руках у них были палки, железные ломики и бутылки с зажигательной смесью, которые полетели в колонну. А со стороны гор затявкали короткоствольные «стэны» в руках у длинноволосых юнцов. В ответ зло заматерились наши «акаэмы», торопливо застучал стреляными гильзами по броне башенный пулемет замыкающей колонну «пятьдесятпятки», и началась неразбериха и всеобщий бедлам! В руках у Сэра бился в истерике «акаэм», веером выплевывая стреляные гильзы, глаза заливал пот, и все вокруг было как в тумане, и Сэр сквозь этот туман видел то длинноволосых мальчишек-«повстанцев», то перекошенное от ярости лицо сержанта Закирова, который, сотрясаясь всем телом, от бедра бил из ручного пулемета в сторону гор и что-то при этом громко орал по-русски и по-татарски. Зная пристрастие Закирова к ненормативной лексике, Сэр предположил, что сержант уличает матерей нападавших «волосатых» в неверности своим мужьям, намекая на их внебрачную связь с ним, сержантом Закировым, и подвергая глубокому сомнению чистоту родословной всех «повстанцев» вместе и каждого в отдельности, а также указывает конкретное направление, в котором он, гвардии сержант Закиров, предлагает им всем проследовать. Потом в этом тумане Сэр увидел далекую вспышку и тут же почувствовал удар в лицо возле левого глаза, и щека стала мокрой, и он удивился было, но увидел, как сержант, упершись стволом пулемета в землю, сползает по крылу танка, обтирая с него грязь, а из широко открытого рта его доносятся матерные слова вперемешку с вскриками боли! И по правой штанине расползается бурое пятно! И Сэр трясущимися руками разрывает индпакет, перетягивает сержанту жгутом ногу выше раны и прямо через штанину колет ему пирамидол, потом снова и снова короткими злыми очередями стреляет в сторону гор и видит, как падают от его выстрелов фигуры «волосатых», будто мишени в тире!.. Закончилось все так же внезапно, как и началось. Когда все стихло, Сэр обнаружил, что сидит возле лежащего сержанта, рядом валяется автомат и пустые магазины, а правой рукой, вскинутой для броска, держит он за лезвие штык-нож! А сержант смотрит на него широко открытыми глазами, и Сэр вдруг замечает, что на пилотке у сержанта вместо звездочки маленькая круглая дырка, а по лицу медленно стекает струйка крови… и он просыпается в холодном поту!

Некоторое время он лежал, поочередно напрягая и расслабляя мышцы, затем «а ля Борис Годунов» пробормотал негромко: «И мальчики кровавые в глазах!..», встал и натянул спортивные брюки. Из кухни доносилось легкое позвякивание ложки о кастрюлю, и шел оттуда аромат чего-то вкусного  — жена готовила обед. Доносилось также смачное фырканье (это дочуня пила чай с вареньем) и периодическое почавкивание  — это, видимо, ела Альма. Сэр вышел в прихожую и достал с дверного косяка черный метательный нож с хищным лезвием. Из кладовки вытащил доску  — мишень с нарисованным на ней силуэтом  — и повесил ее на крюк, специально привернутый к входной двери. Повернувшись спиной к мишени, Сэр пошел по коридору, покручивая нож между пальцами и бормоча старинный детский стишок: «Седня воскресенье  — девочкам печенье! А мальчишкам-дуракам финка  — ножик да наган!» Внезапно, круто развернувшись, он быстро метнул нож, никуда особо не целясь, как могло бы показаться. Нож, однако же, с треском вонзился в то место на мишени, где у силуэта должно было быть сердце. Это был индейский метод метания ножа, описанный в руководстве Тадеуша Касьянова, и назывался он еще методом инстинкта. Из кухни донеслось многозначительное дочунино «Ага!», что должно было означать «Папка проснулся!». Некоторое время Сэр упражнялся в метании ножа из различных положений, наконец удовлетворенно сказал сам себе «Йес, Сэр!» и направился в ванную.

Выйдя из ванной, повинуясь команде желудка и аромату борща, он вступил во владения жены! Остановившись в дверях кухни, Сэр оглядел присутствующих и, соединив английскую речь с украинскою «мовою», высокопарно произнес: «Хау ду ю дэньки булы!» Жена, не отрывая взгляда от кастрюли, рассеянно «сделала ручкой», Альма, продолжая увлеченно лакать, пару раз вежливо мотнула хвостом-поленом, дочуня, пытаясь одновременно говорить и жевать, произнесла: «Пфивет!» Сэр встал в позу и, простерши руку вперед, голосом грибоедовского Молчалина с пафосом произнес: «Чуть свет  — я на ногах, а вы уж за едой!» Затем, сделав страшные глаза, взревел лесным голосом: «Кто сидит на моем стуле!?» и, воздев руки, медведем двинулся к дочуне. Та, притворно взвизгнув, пересела на соседний стул. Сэр уселся за стол и неодобрительно глянул на экран телевизора, стоявшего на тумбочке в углу кухни. На экране три грудастые поп-дивы в трусиках и лифчиках, лихо размахивая ягодицами, молодецки потряхивая грудями и время от времени производя нижними частями тел непристойные движения, пели жалостную песню о бедной девочке с окраины по имени Мэри, которая после неудачного секса совершенно разуверилась в мужиках и находится сейчас в глубочайшей депрессии. Сэр с отвращением ткнул пальцем в кнопку пульта. На экране возникло лицо популярного колдуна-экстрасенса. Он молча надувал красные щеки, сверля зрителей взглядом и пытаясь таким образом отвлечь внимание граждан от того, что происходит в разваливающейся стране. Жена, забыв про кастрюлю, прижав ложку к груди, неотрывно смотрела на экран. Сэр и дочуня переглянулись, и дочуня, хихикнув, налила ему чаю и пододвинула варенье. Папку своего она обожала, как, впрочем, и он ее! На пороге кухни появился Вовян  — заспанный и хмурый. «Ма! А макароны есть?» первым делом спросил он. Макароны по-флотски были его любимым блюдом. «Слушай, бэби, как ты думаешь, нормальные люди по утрам здороваются, а?» спросила дочуня. «Сама ты ненормальная, че те надо?» пробурчал Вовян. «Какой же ты все-таки невоспитанный, грубый макаронник!» произнесла дочуня, презрительно оттопырив нижнюю губу. Грубый макаронник Вовян набычился. «А ты зато крысинда!»  — ответил он. «Не ври! Я всю жизнь зайкой была, а ты хомяк толстощекий!»  — засмеялась дочуня. Этого Вовян стерпеть не мог и, сжав кулаки, двинулся к дочуне. Та вскинулась на стуле с явным намерением задать ему трепку, но тут Сэр сказал «брэк» и развел их в стороны, как боксеров на ринге. «Ты, конечно, неумытый, давай-ка в ванную»,  — сказал он Вовяну. Тот недовольно пробормотал: «Йес, Сэр», исподтишка показал сестре кулак и обнял за шею сидевшую рядом Альму. «Во! Будешь моя лошадь!»  — воскликнул Вовян и, вспомнив вчерашнюю телепередачу про техасских ковбоев, взгромоздился на Альму верхом, картинно заложив руки за спину. Альма обреченно вздохнула, глянула на Сэра и увидела, как он незаметно подал ей знак «лежать», повернув руку ладонью вниз. Она быстро припала на передние лапы, и Вовян, не ожидавший такого подвоха, подчиняясь силе земного тяготения, съехал с альминой спины, с гулким стуком уперся лбом в пол и застыл в странной позе. Альма сочувственно потянулась носом к Вовяну, и тут раздалось громкое «пук»! Альма изумленно сказала «Ффухх», попятилась, от неожиданности села на хвост и поглядела на присутствующих. На кухне царило всеобщее веселье! Хозяйка уронила ложку в кастрюлю с борщом и, закрыв лицо фартуком, отвернулась к окну, сотрясаясь от смеха! Дочуня, поперхнувшись, фыркнула в чашку с чаем и, тихонько повизгивая, сползала со стула под стол. Хозяин прикрыл ладонью глаза, и плечи его вздрагивали от еле сдерживаемого смеха! Слегка сконфуженный Вовян поднялся с пола, пробормотал Альме: «А ты, Алька, предательница! Я с тобой больше играть не буду!» и удалился в ванную. Умывшись, он подошел к матери и опять начал канючить, выпрашивая у нее свои любимые макароны. «Черти вы полосатые! Как вы меня достали! Катитесь-ка вы от меня к чертовой бабушке!»  — воскликнула мать, вылавливая ложку из кастрюли. «Па! Она нас в деревню к бабуле посылает!»  — сделал вывод простодушный Вовян. Мать, оторвавши взгляд от кастрюли, изумленно глянула на него и снова захохотала. Просмеявшись, она сказала: «А правда, Сережа, съездил бы ты в деревню, а то у нас картошка кончается, да и луку не мешало бы захватить». Сэр, накрыв голову ладонью левой руки, приложил правую к виску, выкатил глаза и выкрикнул: «Йес, мэм!». Дочуня и Вовян в один голос воскликнули «Ура! В деревню едем! С ночевкой! Рыбачить будем!» и бросились собирать свои вещи, но столкнулись в двери. Произошла небольшая потасовка, в результате которой кто-то наступил сидевшей у двери Альме на лапу, она обиженно рявкнула и с громким лаем бросилась вон из кухни! «Сумасшедший дом!»  — воскликнула, смеясь, Хозяйка.